А там глядишь и жизнь пройдет губерман
Бывал обманут сердцем я, / Бывал обманут и рассудком, / Но никогда еще друзья, / Обманут не был я желудком. /
Признаться каждый должен в том, / Любовник, иль поэт, иль воин, / Лишь беззаботный гастроном / Названья мудрого достоин.
В Венецию мы приехали из Парижа. Почти весь 1987 год я провел в этом городе, отношения с которым у меня были достаточно напряженными по моей (я отдавал себе в этом отчет) вине. Они не сложились раньше, еще в самолете, когда, впервые в жизни подлетая к Парижу, я смотрел на рассыпанные внизу огни. Внезапно мое радостное ожидание встречи с легендарн городом испарилось, уступив место тяжелой, мрачной обиде. Боже, как в юности мечтал я об этом городе! Я до сих пор помню приснившийся мне, четырнадцатилетнему подростку сон, будто ночью я иду по мощеной булыжниками темной, ничем чем не примечательной улице. Сжатая безликими, серыми, трех- и четырехэтажными домами улица круто уходит вверх.
Теперь я понимаю очень ясно
и чувствую, и вижу очень зримо:
неважно, что мгновение
прекрасно,
а важно, что оно неповторимо.
Моросит дождь. И сегодня, спустя почти сорок лет, я помню поднимающееся от ступней ног к сердцу, кружащее голову тушение счастья: я ступаю по булыжникам Парижа!
Запах мокрого парижского асфальта наполнял мои ноздри, когда я читал стихи Аполлинера «Под мостом Мирабо тихо Сена течет. » Звонкий цокот копыт маленькой козочки мешался со смехом Гавроша, звоном шпаг на площади Вогезов, ревом ворвавшейся в Консьержери толпы, и я зажимал уши, чтобы не слышать: «Париж слишком мал для тех, кто любит так, как мы. » (Из фильма М. Карне и Ж. Превера «Дети райка»).
Нам, конечно, уйти суждено,
исчерпав этой жизни рутину,
но, закончив земное кино,
мы меняем лишь зал и картину.
Чем пошлей, глупей
и примитивней
фильмы о красивости страданий,
тем я плачу гуще и активней
и безмерно счастлив от рыданий.
Я брел по набережной Невы и потом через Дворцовый мост, зачарованный кинематографическим символом своих детских мечтаний, мальчишка, всем своим существом ждущий их воплощения и, несмотря ни на что, надеющийся на чудо.
Через пятнадцать лет выяснилось, что на чудо рассчитывать не приходится.
Я опоздал. Опоздал на свидание. Мне было 32 года, и я уже не представлял интереса для Парижа, этой прекрасной, зрелой женщины, которую интересовали исключительно самоуверенные безусые юнцы. В Париж надо прилетать не тридцатилетним туристом, горько думал я, глядя на приближающиеся огни, а являться 17-летним мальчишкой, на все готовым, дабы покорить завоевать роскошную одалиску, разлегшуюся на берегах Сены. Взять ее силой так, как это сделал Пикассо, или, чтобы она, потеряв голову, отдалась сама, как отдалась она Пасхину.
В беседе с дамой много проще
воспринимать её наощупь.
Про подлинно серьезные утраты ;
Жалеть имеют право
лишь кастраты.
За радости азартных
приключений
однажды острой болью заплатив,
мы так боимся новых увлечений,
что носим на душе презерватив.
Ушиб растает. Кровь подсохнет.
Остудит рану жгучий йод.
Обида схлынет. Боль заглохнет.
А там, глядишь, и жизнь пройдёт.
За столькое приходится платить,
покуда протекает бытиё,
что следует судьбу благодарить
зa случаи, где платишь за своё.
Когда азарт и упоение
трясут меня лихой горячкой,
я слышу сиплое сопение
чертей, любующихся скачкой.
Пасхальные каникулы промелькнули, Вера с Машей улетели в Иерусалим, а я продолжал свою парижскую жизнь. Мастерская постепенно заполнялась работами, все больше про рынок Махане Иегуда и Иерусалим. Однако как бы ни ворчал я на Париж, как бы ни воротил нос, но город брал свое: не случайно, покуда живопись была живописью, он был ее столицей. Нет в мире города, который бы лучше воспитывал глаз. К весне глаза мои промылись в достаточной степени. Уезжать из Парижа без выставки было как-то неприлично: художник, не имеющий в послужном списке Парижа?
И я ее поцеловал. Я коснулся ее губ, тех самых губ с экрана ДК им. С. М. Кирова на Большом проспекте Васильевского острова. Я коснулся пальцами светлых волос, и мой взгляд снова встретился с ее, несмотря ни на что, серыми глазами, светящимися, мерцающими серыми глазами семидесятилетней Мишель Морган.
После ухода гостей я вымыл посуду и спустился вниз выкинуть помойку. Мешок брякнул пустыми бутылками. Под мостом Мари тихо Сена текла. Да, конечно, печаль пройдет: Я стоял у парапета и курил, глядя на шевелящуюся внизу черную воду. «У тебя красивые глаза, ты это знаешь?»
Редко нам дано понять успеть,
в чем таится Божья благодать,
ибо для души важней хотеть,
нежели иметь и обладать.
Странный, похожий на смех звук заставил меня обернуться: в колеблющемся свете фонаря, наклонив голову набок, скалил зубы маленький черный пудель.
А там глядишь и жизнь пройдет губерман
В советах нету благодати
и большей частью пользы нет,
и чем дурак мудаковатей,
тем он обильней на совет.
Решив служить, дверьми не хлопай
Бранишь запой, тони в трудах.
Нельзя одной и той же жопой,
Сидеть на встречных поездах
В душе у нас теперь надрыв
без капли жалости эпоха
всех обокрала, вдоуг открыв,
что где нас нет, там тоже плохо.
Ворует власть, ворует челядь,
вор любит вора укорять;
в Россию можно смело верить,
но ей опасно доверять.
Ушиб растает. Кровь подсохнет.
Остудит рану жгучий йод.
Обида схлынет. Боль заглохнет.
А там, глядишь, и жизнь пройдет.
Я соблюдаю такт и честь
по месту, в коем нахожусь, —
то я кажусь умней, чем есть,
то я умней, чем я кажусь.
****
Своя у каждого таинственность,
и мы вокруг напрасно кружим:
Творец даёт лицу единственность,
непостижимую снаружи.
****
В себе таит зачатки вредности
и может вспыхнуть, как чума,
слиянный сок душевной бедности
и ярой пылкости ума.
… показать весь текст …
С людьми я избегаю откровений,
не делаю для близости ни шага,
распахнута для всех прикосновений
одна лишь туалетная бумага.
Доволен я сполна своей судьбой.
И в старости красив я слава богу.
И девушки бросаются гурьбой
Меня перевести через дорогу.
Возможность лестью в душу влезть
Никак нельзя назвать растлением.
Мы бесконечно ценим лесть
За совпаденье с нашим мнением.
Вся наша склонность к оптимизму —
от неспособности представить,
какого рода завтра клизму
судьба решила нам поставить.
Во мне ещё мерцает Божья искра
и крепок ум, как мышцы у гимнаста,
я всё соображаю очень быстро,
но только, к сожалению, — не часто.
Густеет, оседая, мыслей соль,
покуда мы свой камень в гору катим…
Бесплатна в этой жизни только боль…
За радости — мы позже круто платим.
Причины всех бесчисленных потерь
я с лёгкостью нашёл в себе самом
и прежние все глупости теперь
я делаю с оглядкой и умом.
От желчи мир изнемогает,
планета печенью больна,
г@вно г@вном г@вно ругает,
не вылезая из г@вна.
Гарики из сборника «Искусство стареть»
***
Время остужает плоть и пыл
И скрипит в суставах воровато;
Я уже о бабах позабыл
Больше, чем я знал о них когда-то.
***
Нас маразм не превращает в идиотов,
А в склерозе много радости для духа:
Каждый вечер — куча новых анекдотов,
Каждой ночью — незнакомая старуха.
***
К очкам привыкла переносица,
… показать весь текст …
Я потому грешил, как мог,
живя не постно и не пресно,
что, если сверху смотрит Бог, —
Ему должно быть интересно.
Из «Наша жизнь – трагедия» автор: Игорь Миронович Губерман
Детей я не воспитывал. Я просто приходил и честно забирал их из роддома. Всем остальным занималась жена.
А там глядишь и жизнь пройдет губерман
Вот уж восемь десятков годов
я иду по пути исправления,
но нисколько ещё не готов
для занудного райского тления.
Необходимость прокормиться,
в нас полыхающая жарко,
так освещает наши лица,
что нам порой друг друга жалко.
Мне моё уютно логово,
кофе я варю с утра,
Богу требуется богово,
человеку — конура.
Соблазнами я крепко был испытан,
пока свою судьбу вязал узлами,
мой разум искушал то чёрт с копытом,
то ангел с лебедиными крылами.
Мир зол, жесток, бесчеловечен
и всюду полон палачей,
но вдоль него, упрям и вечен, —
добра струящийся ручей.
Пока чадит мой уголёк,
я вслух сказать хочу,
что счастье — это мотылёк,
летящий на свечу.
Среди мятущихся спасателей
российской гордости и чести
полным полно кровопускателей,
мечтающих собраться вместе.
Зло — это Бога странная игра,
я в этом убеждён уже давно:
зло глубже и загадочней добра,
и нам непознаваемо оно.
Вирусы, бактерии, микробы
в полной тишине, без шума лишнего
нам несут несметные хворобы —
тоже ведь по замыслу Всевышнего.
Я Россию вспоминаю всякий раз —
это время было вовсе не пропащее:
хорошо, что было прошлое у нас,
без него мы б не ценили настоящее.
Я не в курсе наших распрей политических:
кто кого и кем куда — мне всё равно,
потому что в ситуациях критических
с Божьей помощью смывается гавно.
Молчат воинственные трубы,
пока в поход ещё не наняты,
и все на свете душегубы
борьбой за мир усердно заняты.
Что это нам — небес издевка
или от них посыл целительный,
что тазобедренная девка
сбивает наш полёт мыслительный?
Много всякого есть в человеке —
я тщеславен и часто вульгарен;
не нуждаюсь я в Божьей опеке,
хоть весьма за неё благодарен.
Мне эта смесь любезна и близка:
в ней плещется старения досада,
еврейский скепсис, русская тоска
и вишня из израильского сада.
Я жил весьма неторопливо,
не лез в излишние изыски,
а зарабатывал на пиво,
но пил шампанское и виски.
С любовью близко я знаком,
она порой бывает мнимой,
а счастье — жить под каблуком
у женщины, тобой любимой.
В моей душе хранится справка,
что я не Пушкин и не Кафка.
Я на неё слегка кошусь,
когда устал и заношусь.
Всем неприятен иудей
на этом шумном карнавале,
ибо нельзя простить людей,
которых вечно предавали.
Чтобы помочь пустым попыткам
постичь наш мир, изрядно сучий, —
удвой доверие к напиткам
и чуть долей на всякий случай.
Увы, сладкозвучием беден мой слог,
а в мыслях — дыханье тюрьмы,
и мне улыбнётся презрительно Блок,
когда повстречаемся мы.
В этом климате, свыше ниспосланном,
глупо ждать снисходительность Божью,
надо жить в этом веке — обосранном
и замызганном кровью и ложью.
В неволю нам больно поверить,
поэтому проще всего —
забыть о попытках измерить
длину поводка своего.
Здоровью вреден дух высокий,
хоть он гордыней душу греет,
но он из тела тянет соки,
и тело чахнет и хиреет.
Колышется житейская ладья
на волнах моря,
живут во мне преступник и судья,
почти не споря.
Прожил я много больше, чем осталось,
былое мне роскошный фильм рисует,
однако же оставшаяся малость
меня куда сильней интересует.
Ни поп, ни пастор, ни раввин
меня сманить никак не могут
из тех мыслительных руин,
откуда я не виден Богу.
Нет никаких пускай улик
в поступках и судьбе,
но как любой из нас двулик,
я знаю по себе.
Ко мне явилось подозрение,
и мне уже не позабыть,
что наше гордое смирение
никак не может гордым быть.
Наш мир летит в тартарары —
наверно, это Богу нужно,
и катится, как хер с горы,
народов дружба.
Была когда-то настежь дверь,
людей был полон дом…
Я и себя уже теперь
переношу с трудом.
Любую жизненную драму
перелагая безмятежно,
еврей настолько любит маму,
что врёт ей искренно и нежно.
Пока что я качу свой камень,
качу его и день, и ночь,
порою чувствуя руками
его готовность мне помочь.
Когда концерт мой шёл к концу,
подумал я без одобрения,
что я пою хвалу Творцу,
весьма хуля Его творения.
Хоть я уже избыл мой жребий,
хотя ослаб умом и статью,
мне до сих пор журавль в небе
милей, чем утка под кроватью.
Жизнь — это чудный трагифарс
весьма некрупного размера,
и как ни правит нами Марс,
а всё равно царит Венера.
Пока оратор в речи гладкой
молотит чушь, по лжи скользя,
люблю почёсывать украдкой
места, которые нельзя.
Есть люди — их усилия немалы, —
хотящие в награду за усердствие
протиснуться в истории анналы,
хотя бы сквозь анальное отверстие.
Жить безрассудно и раскованно,
когда повсюду — тьма слепящая,
и неразумно, и рискованно,
а жизнь, однако, настоящая.
С утра сижу я, лень мою кляня,
смотрю на Божий мир через окно,
а если б деньги были у меня,
то их бы уже не было давно.
Увы, народонаселение —
и это очень грустно мне —
сдаёт себя в употребление
по крайне мизерной цене.
Забавно мне, что мир куда-то катится,
смешон идеалист с его наивностью;
а девица натягивает платьице
и снова нежно светится невинностью.
Бурлит культурная элита,
в ней несогласия развал,
и юдофоб антисемита
жидом недавно обозвал.
В густом азарте творческого рвения
Господь, употребляя свет и тьму,
зачем-то начинил Его творения
чертами, ненавистными Ему.
Я держался всегда в стороне
от любой поэтической сходки —
это Лермонтов вызвал во мне
уважение к парусной лодке.
А поэты — отменное племя,
с ними жить на земле интересней,
ибо песни влияют на время
не слабее, чем время — на песни.
У духовности слишком кипучей
очень запах обычно пахучий.
Не знает никто ничего,
и споры меж нас ни к чему:
есть Бог или нету Его —
известно Ему одному.
В душе пробуждается дивное эхо
от самых обыденных мест;
люблю я пространство, откуда уехал,
и славлю судьбу за отъезд.
Искра Божия не знает,
рассекая облака,
что порою попадает
в пустозвона — мудака.
Эта времени трата пустая
на картину похожа печальную —
ту, где слов оголтелая стая
рвёт на части мыслишку случайную.
Немного выпил — полегчало,
ослаб и спал с души капкан,
теперь я жить начну с начала
и вновь налью себе стакан.
А там глядишь и жизнь пройдет губерман
Моим ровесникам с душевным сочувствием
Сегодня утром я, как всегда, потерял очки, а пока искал их – начисто забыл, зачем они мне срочно понадобились. И я тогда решил о старости подробно написать, поскольку это хоть и мерзкое, но дьявольски интересное состояние. Я совсем недавно пролетел над ровно половиной земного шара, чтобы выпить на солидном юбилее старого приятеля. А перед этим сел и горестно задумался: что можно утешительного сказать на празднике заката?
– Я объясню это тебе, старина, – говорил я тремя днями позже, – на примере своей собаки Шаха. Я провожу с ним целый день, а вечером мы ходим с ним гулять. Ты не поверишь, но он ещё старше тебя: по человеческому измерению ему далеко за семьдесят. Я даже загадку про нас придумал: старикашка ведёт старикашку положить на дороге какашку. Так вот он, безошибочным животным инстинктом ощущая возраст, резко сузил круг своих притязаний к жизни, за счёт чего резко обострились оставшиеся удовольствия. Он хорошо покакал – счастье, сочную сосиску дали – полное блаженство. Он, правда, полностью охладел ко встречным сукам, но на то ведь мы и люди, старина, чтобы лелеять свои пагубные влечения. Зато как изменились женщины по отношению к нам! Сперва у женщины в глазах мелькает ужас, но потом она благодарит, не скрывая восхищённого удивления. И тогда ты упоённо смотришься в зеркало, и – Боже мой, что ты там видишь! Но об этом тоже грех печалиться. Судьба обтёсывает наш характер, а промахнувшись, оставляет на лице зарубки. Но зато о жизни ты уже настолько много знаешь, что периодически впадаешь в глупую надежду быть услышанным и даёшь советы молодым. Тебя посылают с разной степенью деликатности, но ты не унываешь и опять готов делиться опытом. Какая это радость – быть всегда готовым чем-нибудь делиться! А сколько в жизни обнаружилось смешного – того как раз, к чему вокруг относятся серьёзно, а вчера ещё всерьёз воспринимал ты сам.
И я поздравил его со вступлением в период мудрости, которой всё до лампочки и по хую, лишь были бы здоровы дети.
Говорил я искренне вполне, однако многое осталось умолчанным, о том я и решился написать.
Всю жизнь мы очень мало знаем о себе, а старость благодетельно окутывает нас ещё более непроницаемой пеленой. Заметил, например, по множеству выступлений: на моих смешных стишках о старости взахлёб хохочут старики, сидящие обычно в первых рядах. Я ожидал обиды, раздражения, упрёков – только не безоблачного и беспечного смеха. И довольно быстро догадался: каждый потому смеётся, что стишки совсем не о нём, а о его знакомом или соседе. И кокон этих благостных психологических защит окутывает нас тем плотнее, чем опаснее реальность для душевного покоя и равновесия. И бывшим палачам отнюдь не снятся жертвы, они помнят лишь, что время было, да, жестокое, но справедливое, и жили они в точности, как все – что примиряет память с совестью стремительно и прочно. Над памятью о поражениях любых – такой уютный холмик вырастает из последующей любой удачи, что с невольной благодарностью судьбе старик приятно думает: всё к лучшему, пословицы не врут.
У возраста, осеняемого душевным покоем, возникают мысли и слова, которые, возможно, в молодости не явились бы. Помню до сих пор своё немое восхищение, когда моя тёща, поздравляя свою дочь с получением паспорта, задумчиво сказала, отвернув страницу регистрации брака:
– И пусть у тебя на этой странице будет много штампов.
А слова, которые услышал много лет назад поэт Илья Френкель, просто стали бытом в нашей семье по множеству поводов. Война застала Френкеля в Одессе, и он кинулся на почту утром рано сообщить, что жив и выезжает. К окошечку для дачи телеграмм толпилась чудовищная очередь. И вдруг какой-то невзрачного вида мужичок, кого-то отодвинув, а под кем-то проскользнув, стремительно просочился к оконцу и успел дать телеграмму ещё прежде, чем вся очередь возмущённо загудела и зароптала. Он уже исчез, а громогласное негодование всё длилось. И только стоявшая невдалеке от Френкеля ветхая старушка тихо и привычливо произнесла в пространство:
– Каждый думает, что он кто-то, а остальные – никому.
На одной автобусной остановке в Тель-Авиве стоял панк обычнейшего и типичного вида: копна волос, покрашенных в ярко-красный цвет, с левого края головы побритый (крашено зелёным), и точно так же – с правой стороны (крашено синим). С панка не сводил глаз некий старик, тоже ожидавший автобуса. Такое бесцеремонное смотрение панку надоело, и он спросил у старика:
– Ну что вы на меня уставились? Вы в молодости что – не совершали никаких необычностей?
– Совершал! – старик откликнулся охотно и мгновенно. – Я в молодости переспал с попугаем и вот сейчас смотрю, не ты ли мой сын?
Но главный старческий порок, и нам его никак не миновать – горячее и бескорыстное давание советов. Как на это реагируют молодые, можно не распространяться, ибо помню я одну московскую историю, которая сполна исчерпывает тему. Около заглохшей машины возился взмокший от бессилия водитель. То копался он в моторе, то с надеждой пробовал завестись – напрасно. Разумеется, вокруг уже стояли несколько советчиков. Из них активным наиболее был старикан, который, кроме всяческих рекомендаций, одновременно и выражал сомнение в успехе. И советовал без устали и громче всех. И наконец молодой парень-шофёр, аккуратно отерев со лба пот, изысканно сказал ему, не выдержав:
Эту фразу я бы посоветовал всем старикам держать если не в памяти, то в книжке записной, и изредка туда заглядывать. Поскольку опыт наш житейский, как бы ни был он незауряден, – абсолютно ни к чему всем тем, кто нас не спрашивает. Или спрашивает из чистой вежливости, что является пусть бескорыстной, но опасной провокацией с их стороны.
Печалиться по поводу количества прожитых лет довольно глупо ещё и потому (я это где-то прочитал), что если эти годы перевести на любые деньги, то получится смехотворно мало.
Ко мне лично старость заявилась в девяносто восьмом году, двадцатого четвёртого октября в одиннадцать утра в маленькой гостинице в Вильнюсе. Мы накануне выпили изрядно, был большой и получившийся концерт, и я, хотя в похмельном, но отличном настроении проснувшись, подошёл к большому зеркалу. И душа моя уязвлена стала. Боже мой, что я увидел там! Она пришла, подумал я, не зря я так не люблю утреннее время, она знала, когда прийти. Я вспомнил одного своего давнего приятеля, который уже раньше меня заглянул таким же образом в зеркало. Только теперь я осознал сполна его прекрасные спокойные слова, которые он произнёс в ответ на приглашение зайти на некое застолье, которое будут снимать для телевидения.
– Наш народ столько пережил, – сказал он мягко, – стоит ли ему ещё и видеть моё лицо?
С годами мы становимся весьма искусны в самоуспокоении, поэтому я вспомнил про артиста одного, с которым после крепкой выпивки вообще произошла чудовищная вещь: он утром не увидел себя в зеркале. Покуда он соображал, что, очевидно, уже умер, его образ медленно вплыл на поверхность зеркала – это по пьянке у него расфокусировались глаза, как объяснили ему сведущие люди.
Она пришла, подумал я, и следует вести себя достойно. А для этого обдумать следовало сразу, что хорошего приносит с собой старость и за что ей надо быть благодарным. Я ещё очень многое могу, но уже почти ничего не хочу – вот первый несомненный плюс. И человеческое общество уже не может предъявить мне никаких претензий за то полное наплевательство на злобу дня, которое всегда вменялось мне в вину. И оптимизм, который свойствен даже не душе моей, а в целом – организму, теперь будет толковаться как простительное слабоумие дряхлости. Шутки мои – старческое недержание речи, брезгливое незамечание подонков – нарастающий склероз, а легкомыслие с беспечностью – клинически естественны на пути впадения в детство. А с этими психологическими льготами ещё немало лет можно тянуть до света в конце туннеля. Я успокоился и выпил за её приход большую рюмку. Нет, наслаждение ничуть не изменилось, а старикам вполне простительно то бытовое пьянство, кое осуждают в зрелом возрасте, назначенном для дел и всяческих свершений. А старость между тем уже неслышно просочилась внутрь, и я подумал с острым удовольствием, что нынче на закате непременно следует поспать – я это заслужил и полное имею право. Нет, я спал и раньше (даже в ссылке умудрялся убегать с работы), но раньше было у меня смутное ощущение вины перед Божьей заповедью трудиться, а теперь я чист, как херувим.
А там глядишь и жизнь пройдет губерман
За радости любовных ощущений
Однажды острой болью заплатив,
Мы так боимся новых увлечений,
Что носим на душе презерватив.
Люблю людей и по наивности
открыто с ними говорю.
И жду распахнутой взаимности,
а после горестно курю…
Звоните поздней ночью мне, друзья,
не бойтесь помешать и разбудить;
кошмарно близок час, когда нельзя
и некуда нам будет позвонить.
Хлесткая поэзия Игоря Губермана
***
Смотрясь весьма солидно и серьезно
под сенью философского фасада,
мы вертим полушариями мозга,
а мыслим — полушариями зада.
***
Бывает — проснешься, как птица,
крылатой пружиной на взводе,
и хочется жить и трудиться;
но к завтраку это проходит.
***
Учусь терпеть, учусь терять
и при любой житейской стуже
учусь, присвистнув, повторять:
… показать весь текст …
Идея найдена не мной, но это ценное напутствие: чтоб жить в согласии с женой вы спорьте с ней в её отсутствие. 😉
Хотя и сладостен азарт по сразу двум идти дорогам, нельзя одной колодой карт играть и с Дьяволом и с Богом…
Весной в России жить обидно, весна стервозна и капризна, сошли снега и стало видно, как жутко засрана Отчизна…
« Чтоб выжить и прожить на этом свете,
Пока Земля не свихнута с оси,
Держи себя на тройственном запрете:
Не бойся, не надейся, не проси!»
Обманчива наша земная стезя,
Идешь то туда, то обратно,
И дважды войти в одну реку нельзя,
А в то же говно — многократно!
Тому, что в семействе трещина,
всюду одна причина:
в жене пробудилась женщина,
в муже уснул мужчина.
Где-то там, за пределом познания,
где загадка, туманность и тайна,
некто скрытый готовит заранее
все, что позже случится случайно.
Пришел я к горестному мнению,
От наблюдений долгих лет:
Вся сволочь склонна к единению,
А все порядочные — нет.
Вовлекаясь во множество дел,
Не мечись, как по джунглям ботаник,
Не горюй, что не всюду успел,
Может, ты опоздал на «Титаник».
… чем больше в голове у нас извилин, тем более извилиста судьба.
Людей давно уже делю
по слову, тону, жесту, взгляду —
на тех, кому я сам налью,
и тех, с кем рядом пить не сяду!
Три фрукта варятся в компоте, где плещет жизни кутерьма: судьба души, фортуна плоти и приключения ума…
Обманчив женский внешний вид,
поскольку в нежной плоти хрупкой
натура женская таит
единство арфы с мясорубкой.
Вновь закат разметался пожаром — это ангел на Божьем дворе жжет охапку дневных наших жалоб. А ночные он жжет на заре.
