актер и мишень читать

Деклан ДОННЕЛЛАН: «Каждая бабушка в коридоре по натуре звезда»

— Как проходит кастинг на «Трех сестер»? Каким образом актеры попадают на него?

— Какие имена вы уже можете назвать?

— Только одно имя: это Александр Феклистов, который сыграет Вершинина. Кастинг продолжается, и мне следует еще подумать, прежде чем принять решение.

— Вы на довольно долгий срок прекратили работать со своей труппой «Чик бай джаул», объяснив это тем, что нуждаетесь в новом театральном опыте. Актеры не почувствовали себя покинутыми?

— Недавно я купил вашу книгу «Актер и мишень»…

— Я очень рад, что вы ее купили. Я тоже собираюсь это сделать.

— Можно в нескольких словах объяснить, что вы называете мишенью?

— В нескольких словах, конечно, не выйдет, ведь я для этого и написал книгу. Вот сейчас вы смотрите на меня, и я спрашиваю: «Когда выйдет наше интервью?» Видите, вы отвели взгляд и словно ищете дату, когда интервью будет опубликовано. И хотя эта дата у вас в голове, вы отведете от меня глаза и попытаетесь найти ее где-то вне себя. Это ведь странно, не так ли? Хотя дата у вас в голове, вы ищете ее во внешнем мире. Даже если я безумно волнуюсь, ни на что не обращаю внимания, я все равно вижу что-то, что находится вроде бы в моем воображении, но я все равно ищу это во внешнем мире. Назовем это мишенью. Ее присутствие настолько явно, что всегда есть шанс о ней забыть. Живое существо, если обладает сознанием, всегда имеет мишень. Это ничего общего не имеет с мотивацией, действием, сверхзадачей.

— Я слышал, что на первых репетициях «Бориса Годунова» вы просили актеров изобразить разные геометрические фигуры. Это помогало освоить трагедию Пушкина?

«В деревне моего папы доктором был отец Оскара Уайльда»

— Какой у вас, ирландца, любимый парадокс вашего земляка Оскара Уайльда?

— Их так много! Я расскажу вам вот что: мой папа родом из очень-очень древней ирландской деревни. Моя мать тоже родом из такой же старой деревни, но другого района Ирландии. В деревне моего папы деревенским доктором был отец Оскара Уайльда. Семья моего отца была небедной и могла себе позволить услуги отца Уайльда, знаменитого офтальмолога.

— Когда вы, адвокат по образованию, впервые оказались в зале суда, надев мантию и парик, не возникло ощущения, что вы в театре?

— Как ваши родители отнеслись к тому, что вы увлеклись театром?

— Они никогда не относились к этому серьезно.

— Никогда не хотелось вам поставить одно из Евангелий или просто сцены из Нового Завета?

Источник

Актер и мишень читать

ТЕАТР запись закреплена

книга Д. Доннеллана
«Актер и мишень»

Деклан Доннеллан – известный английский режиссер, основавший в 1981 году в Лондоне вместе с дизайнером Ником Ормеродом театральную компанию «Чик бай Джаул», прославившуюся интересными постановками классических пьес.

Широко известный в мировых театральных кругах режиссер, на протяжении многих лет сотрудничает с Чеховским фестивалем. Деклан Доннеллан поставил в России «Бориса Годунова» А. Пушкина, «Двенадцатую ночь» У. Шекспира, «Три сестры» А. Чехова. Его спектакли – участники программы каждого Чеховского фестиваля. Деклан Доннеллан участвует в проекте Чеховского фестиваля посвященного 150–летию А.П. Чехова, и в 2010 году представит зрителям свою новую постановку, приуроченную к юбилейной дате.

Д. Доннеллана привлекает возможность работы с российскими актерами, которые, по его мнению, составляют основное богатство российского театра. В своих книгах режиссер делится с читателями своим пониманием сути актерской игры. Автор рассматривает проблемы, с которыми сталкивается актер во время работы над ролью, и предлагает свою систему правил по выходу из трудных ситуаций. Книга может быть интересна не только профессионалам театра, но читателям, интересующимся психологией личности и психоанализом.

«Эта книга не о том, как надо играть, но она может помочь вам, когда вы чувствуете себя «зажатым» на сцене»
Д. Доннеллан

Источник

Введение

Загадка. Актерская игра — это загадка, как и театр. Люди собираются в одном помещении и распределяются по ролям — одни разыгрывают истории для других. Во всех известных человечеству обществах этот ритуал существовал или существует, а для многих культур даже являет­ся центром социума. Замечательным кажется вечная необходимость всех человеческих сообществ наблюдать вымышленное, разыгранное представление чего бы то ни было в той или иной форме, от телеви­зионных мыльных опер до обрядов заполярных племен, где шаман одновременно воплощает и охотника и добычу.

Театр — это не только реальное помещение, это место, куда мы прихо­дим помечтать вместе; это не просто здание, но и ментальное прост­ранство, где мы сливаемся друг с другом по мере работы воображе­ния. Театр предоставляет нам безопасную возможность испытывать бурные чувства и переживать опасные ситуации в уютных рамках во­ображения и в успокаивающем присутствии собратьев-зрителей.

Даже если сравнять с землей все театральные здания мира, театр все равно останется из-за врожденной жажды каждого из нас играть и следить за игрой.

Почти невозможно жить и не играть роль, сознательно или подсозна­тельно; роль отца, матери, учителя, друга. Современный психоанализ придерживается мнения, что мы строим собственное «Я», разыгры­вая роли, ранее разыгранные перед нами родителями. Мы развиваем свою идентичность, наблюдая и играя персонажей, сыгранных перед нами старшими братьями, сестрами, друзьями, соперниками, учителями, врагами или героями. Слова «играть» и «роль» мы используем в данном случае как метафоры, заимствованные из словаря самого теа­тра.

Новорожденный ребенок появляется на свет не только с предчувст­вием существования матери и — как недавно доказали ученые — с язы­ком, новорожденный приходит в этот мир с умением «играть», с гене­тической программой повторения поведения окружающих.

Чаще всего первым излюбленным театральным представлением, с ко­торым сталкивается ребенок, становится это наблюдение за тем, как мама, дурачась, заслоняется подушкой, а потом снова появляется. «Так ты меня видишь, а так нет». Малыш заливается смехом, попутно усваивая, что самое трагическое событие — разлуку с матерью — мож­но испытать, освоить и пережить в комическом, театральном ключе. Ребенок учится смеяться над предположительно ужасной ситуацией, потому что на этот раз все понарошку, и мамочка снова выглядывает из-за подушки и улыбается ему.

Мы не застрахованы от самых неожиданных жизненных поворотов, очень часто от нас ничего не зависит. Наши чувства не подчиняются нам, и мы часто в поте лица стараемся отгородиться от собственных самых сильных переживаний. Боль и радость всегда падают, как снег на голову. Против этого театр бессилен. Но театр может помочь нам предположить, каковы будут наши чувства и реакции в разного рода «экстремальных» условиях.

Нам, в общем и целом, не нравится держать в уме противоречия. Мы стараемся упростить наши чувства. А общество требует, чтобы мы контролировали свои поступки.

Для простоты мы притворяемся, что определенные не спокойные мысли просто не существуют. И хотя раз за разом говорить «нет» са­мому себе не просто, привычка игнорировать собственные чувства становится неизбежным побочным продуктом цивилизации.

Мы все время сдерживаем свое воображение полицейским нарядом воли. Входя в театр, мы можем оставить полицию за дверями.

Мы стараемся сделать наши жилища безопасными, поэтому нам необ­ходима опасность в театре. Хотя театральный процесс — это тайна, мы в какой-то мере можем его контролировать, как мы можем контро­лировать огонь. Мы можем начать и закончить представление — раз­жечь и потушить костер. Жизнь не столь послушна.

Со временем ребенок учится играть «на зрителе» — перед родителями (прятки за диваном), и постепенно игра приобретает характер более сложных «пряток» с политическим уклоном, актеров становится больше, и победитель получает все. Еда, прогулки, смех — все привыч­ки и инстинкты развиваются через призму актерской игры, повторе­ния действий и аплодисментов. Любой латентный инстинкт совер­шенствуется только в результате внимательного наблюдения, репети­ций, повторения и, в конце концов, представления.

Нельзя научить ребенка «играть ситуацию», ту или иную. Он уже это умеет. В противоположном случае он не был бы человеком. Я подра­жаю тому, как папа ест бутерброд. Я подражаю тому, как мама читает га­зету. Актерский инстинкт развивает множество других инстинктов. Я есть, следовательно, я играю. И — давайте подумаем над этим — я иг­раю, следовательно, я есть.

Итак, для человеческого существа актерская игра — это рефлекс, спо­соб выжить. Не вторичный навык, а природа. Природе не научить, это не химия и не подводное плавание.

Примитивный (первичный) инстинкт актерской игры лежит в осно­ве того, что я подразумеваю под актерской игрой в этой книге. Актер­ская игра сродни дыханию — актерской игре нельзя научить, с таким же успехом можно научить человека иметь кожу. Но, как и умение ды­шать, наше умение играть обычно развивается, когда мы начинаем уделять ему внимание. Если можно чему-то научиться в области пер­вичного инстинкта актерской игры, так это двойным отрицаниям — можно научиться не зажиматься в своем богоданном праве на игру, так же как можно научиться не зажиматься в своем богоданном праве на дыхание.

Разумеется, мы можем научиться стилистически развивать и совер­шенствовать рефлексы. Артист японского театра «кабуки» может де­сятилетиями совершенствовать один жест, певец с классическим со­прано может полжизни добиваться идеального контроля над дыхани­ем. Но вся виртуозность актера театра «кабуки» будет немногого сто­ить, если его изощренная техника игры будет основана только на изо­щренной технике игры. Его искусство, всецело зависящее от само­контроля, должно быть хотя бы в чем-то спонтанным, иначе после всех лет тренинга его игра все равно будет «пустой».

Ценители глубин искусства «кабуки» скажут вам, что в основе любого многосотлетнего традиционного жеста должно лежать живое чувство «здесь и сейчас». Качественная разница между разными спектаклями заключается не только в степени технического совершенства, но и в потоке жизни, заставляющем технически совершенные жесты казать­ся спонтанными.

В каком-то смысле любой самый ритуальный жест всегда должен быть сиюсекундной импровизацией. Самые древние и священные основы мастерства работают, только тогда, когда в них есть оттенок «здесь и сейчас».

Прошлое и будущее проявляются в настоящем. Любые попытки опре­делить или описать искру, освещающую повествование о прошлом, обречены на провал. Эта искра — то живое, что актер вкладывает в реплику, то единственное, что может сделать живым сам текст.

Слова сами по себе мертвы, пока кто-нибудь не пропустит их через се­бя. Предметом любого, даже самого стилизованного искусства, всегда остается жизнь, и чем больше жизни в произведении искусства, тем оно лучше.

Жизнь — явление загадочное, выходящее за пределы логики, поэтому живое невозможно проанализировать или подвести под теоретичес­кую базу, живому невозможно научить или научиться.

Источник

Кто мишень?

Публикация: 17.01.2021 — 10.08.2021

Аннотация к книге «Кто мишень?»

Что делать если случайно застала снайпера за его работой, любимый провалился сквозь землю и жизнь сталкивает с разными мудаками готовыми воспользоваться мной без моего разрешения.
Но со мной всё ещё остаётся мой самый близкий друг… Айк.
И я не собираюсь опускать лапки и говорить: «Да мой господин»! Хотите меня сломать? Лучше поберегите свои нервы. Я знатно умею их трепать!

59 комментариев

Авторизуйтесь, чтобы оставлять комментарии

История интересная. Вот от Тане не ожидала того. она прям не видеть ничего, как Лана.

Ирина, Спасибо ❤❤❤ Относительно Тани и Ланы, к сожалению, мы не всегда можем думать здраво, когда нами управляют эмоции, особенно когда думаем что любим.

Это просто супер. Прочитала обе книги на одном дыхании)) С нетерпением жду третью) огромное спасибо за эмоции))

Екатерина Федяшова, Спасибо за такой тёплый комментарий) Очень рада что вам понравилось❤❤❤

Источник

Идеальная мишень (42 стр.)

Но судьбу нельзя повторить. То, что для моего отца было делом всей его жизни, для меня стало тяжкой обязанностью. Я неплохо учился, довольно успешно продвигался по службе, но это было не мое. Я чувствовал — все это не мое. Меня мучило, что я совершил ошибку. И когда я встретил Вилму, такую молодую, непосредственную, живую, мне показалось, что она способна изменить мою судьбу.

Но мы оба не смогли измениться. Ни она, ни я. Впервые я понял это еще в Африке, когда к нам в посольство приехала делегация Госкино. В составе делегации был один молодой актер, уже достаточно популярный к тому времени, успевший сняться в нескольких нашумевших фильмах. Весь вечер на приеме в посольстве он делал комплименты Вилме. Я обязан был понять, что происходит, заметить их взгляды. Но я ничего не видел — не хотел видеть, погруженный в себя. На следующий день она поехала вместе с делегацией на экскурсию, кажется, в местный зоопарк. Когда все вернулись к обеду, оказалось, что нет Вилмы и того смазливого актера. Она появилась через два часа. Если бы меня случайно не оказалось дома, я бы, возможно, так ни о чем и не догадался. Но она сразу полезла в ванную. Если учесть, что она не любила днем мыться, принимая душ только по утрам, я заподозрил неладное. Я вошел в ванную и молча смотрел на нее. Она вдруг испуганно обернулась на меня.

— Что? Что? — спросила с тревогой.

— У тебя синяк на плече, — сказал я, глядя ей в глаза, — кажется, это кровоподтек. Где ты могла так удариться?

— Синяк как синяк, — вспыхнула она. Восточный мужчина на моем месте устроил бы сцену ревности. Или отправился бы бить морду молодому актеру. Я же повернулся и вышел из ванной. Вечером мы провожали делегацию Госкино. Когда этот актер протянул мне руку, я посмотрел ему в глаза. Похоже, он даже забыл, что я муж Вилмы. Он улыбался и смотрел сквозь меня. Подумаешь, эпизод в его богатой приключениями жизни. И я подумал тогда, что нужно жить, как этот артист, порхая по жизни и не очень утруждаясь сомнениями. Возможно, болезнь потому и съедает меня, что я слишком часто занимался самоедством.

Восточным мужчиной я не был, но пять лет в Сибири что-то да значили. У меня была сибирская закваска. Я улыбнулся в ответ актеру и тихо сказал:

— Вам просили передать пакет.

— Какой пакет? — не понял он.

— Посылку. Просили передать без свидетелей. — Да, он даже не вспомнил меня. Для него я был предметом интерьера. Он покорно прошел за мной в туалет.

— Где же пакет? — спросил он, и в этот момент я ударил его по физиономии. Он вскрикнул. Я нанес еще два удара в живот, и он упал на пол.

Парень оказался хлюпиком, несмотря на все свои внушительные размеры. Он хныкал, когда я поднял его.

— Я муж Вилмы, — сообщил я этому типу, и он начал размазывать слезы по лицу. Мне стало противно. На какую же мразь она польстилась.

— Вы с ней спали? — спросил я. — Только не врать.

— Нет. — Он все еще думал, что я собираюсь его убивать.

— Говори правду. — Я бил его без эмоций, и это, наверное, самое страшное.

— Мы с ней… мы… Это она… она… Я не хотел…

— В машине. Я взял машину у консула. Но я не хотел.

Черт побери, она изменила мне с этим типом в машине. Не могла найти нормального места, чтобы трахнуться. Потому-то сразу побежала в душ. Мне даже стало смешно. Я поднял его и еще раз отвесил пощечину. Если бить ладонью, то эффект получался двойной. Больно и обидно. И главное — не оставляет видимых следов.

— Иди к самолету. Опоздаешь и останешься в этой проклятой стране, — я подтолкнул его к выходу.

Я надеялся, что никто ничего не заметил. Но я ошибался. Только спустя много лет я узнал, что все обратили внимание на наше отсутствие. Кто-то рассказал об этом своей жене, а та, в свою очередь, своей подруге. По цепочке сплетня дошла до Вилмы.

Целых три месяца после этого мы с ней не общались. Пока однажды ночью она не пробралась ко мне в постель. И мы, ничего не объясняя друг Другу, занялись любовью. Мне не хотелось ее обвинять, а ей не хотелось мне ничего объяснять. Наверное, так было лучше. Мы просто вычеркнули из памяти этот эпизод. Вернее, постарались вычеркнуть. Но оказалось, что чувствовать себя прощенной еще хуже, чем чувствовать себя виноватой. Для женщины такого истерического склада, как Вилма, это было худшее из наказаний. Мое благородство казалось ей подозрительным, неестественным, непонятным.

У нас снова начались скандалы. Она стала пить, и это было хуже всего.

Хотя в той стране, где мы жили, ничего другого делать не оставалось. Иногда посольские напивались вдрызг, чтобы забыть обо всем на свете. Так продолжалась наша совместная жизнь в африканской стране.

Поэтому измены со стороны Вилмы не было. Очевидно, нас обоих убивало чувство одиночества, которое мы испытывали, живя рядом.

Еще пять лет после возвращения из Африки мы только формально считались мужем и женой. Вилма жила со своим художником, я тоже был не ангелом. К счастью, Илзе оставалась у меня, жила с моей мамой. Весной девяносто четвертого мы развелись. К тому времени уже не было советских судов, и не нужно было лицемерить, призывать к сохранению «ячейки социалистического общества».

Латышский суд развел нас быстро и без лишних формальностей.

А еще через несколько месяцев мы в последний раз поговорили с Вилмой. Я приехал к ней перед отъездом подписать документы, разрешающие мне увезти дочь.

К этому времени они почти не встречались. Илзе уже стала понимать, почему мать не живет с нами. А Вилму, похоже, устраивало то обстоятельство, что ребенка воспитывает бабушка. Мы отправились к нотариусу окончательно все оформить.

Когда все было кончено, мы пошли в небольшое кафе. По странному совпадению, это оказалось то самое кафе, где мы познакомились. Жизнь иногда любит такие гримасы. Мы сидели друг против друга и не знали, что сказать. Все и без того было ясно.

Я уезжал в Россию, забирая с собой мать и дочь. Она оставалась в Латвии. Мы оба понимали, что возможность свиданий будет крайне ограничена.

Знали, что для поездки в наши теперь разные страны нужны визы и иностранные паспорта. И нам нечего было сказать друг другу. Мы, в сущности, все время жили рядом, оставаясь чужими людьми.

— Как твоя мама? — спросила Вилма. — Она ведь болеет?

— Да, — кивнул я, — врачи считают, что в России ей помогут. Поэтому я и решил переехать.

— Илзе будет там лучше. Она ведь учится в русской школе. — Голос Вилмы не дрогнул.

— Да, наверное. Хотя у нее здесь остаются Друзья.

— Ты будешь просить российское гражданство?

— Еще не знаю, — честно признался я Вилме, — там ведь, сама знаешь, какая обстановка. После октября девяносто третьего ничего нельзя заранее предугадать.

— Ты надеешься устроиться на работу?

— Да, мне обещали работу. — Я не стал говорить ей про Федю Гаско.

Вообще-то ей это неинтересно. Мы оба тяготились и нарочитостью этой сцены прощания, и ненужностью нашего разговора.

— Мы здесь встречались с тобой десять лет назад, — вдруг сказал я Вилме, — помнишь, там еще стояла в углу большая ваза?

— Не помню, — посмотрела она в ту сторону, — я тогда как-то не замечала, где мы встречаемся.

Все было ясно. И все было сказано. Лишние слова ничего не могли изменить. Я расплатился, мы допили свой кофе и вышли на улицу.

— Береги Илзе, — попросила Вилма.

— Ты придешь на вокзал?

— Нет. Я попрощаюсь с ней завтра, без тебя.

— Прощай, — я кивнул ей на прощание.

— Эдгар, — позвала она меня, и я обернулся. Вилма наклонила голову. — Ты меня прости, — выдавила она, — прости меня за все.

— Мы оба были не ангелы, — проговорил я.

— Нет, не то. Тогда… в посольстве… я не должна была… Мне было очень стыдно и плохо. Мне до сих пор стыдно. Мне рассказали, как ты избил этого актера в туалете. Мне было тогда очень стыдно…

— Я уже все забыл, — сказал я ей, пряча глаза.

— А я нет, — Вилма протянула мне руку, — не забывай меня. Ты, в общем, был неплохой человек, Эдгар, жаль, что все так получилось.

— Жаль, — согласился я, — прощай. Потом я повернулся и ушел, не оглянувшись. Я подвел черту под целой эпохой моей жизни. Через несколько дней мы переехали в Москву, и С тех пор я уже никогда не встречался с Вилмой. Она даже не знает, что я болен. И слава богу, что не знает. Мне сейчас меньше всего нужно сочувствие кого-нибудь из моих близких. Я думаю, что о моей болезни догадывается только моя мать. Но она сильная женщина — ни разу не дала мне понять, насколько серьезно мое положение. А может, она просто боится разговаривать на эту тему. Не хочет признаться самой себе, что у сына развивается болезнь, от которой умер ее муж. Мы говорили с ней о моем здоровье два раза. В первый я побоялся сказать ей правду, но во второй мне пришлось это сделать. Это случилось перед самым отъездом, одиннадцатого апреля.

Источник