Арьес ребенок и семейная жизнь при старом порядке
СоцЛаб (библиотека и др.) запись закреплена
Арьес Ф.
Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке / Пер. с франц. Я. Ю. Старцева при участии В. А. Бабинцева. — Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 1999. — 416 с.
Автор книги исследует двойную эволюцию детства в европейском сознании от раннего Средневековья до XIX века. С одной стороны, это эволюция представлений о детстве как особом периоде жизни, постепенное усложнение его периодизации (младенец—ребенок—подросток—юноша), изменение роли ребенка в семье (от периферии к центру). С другой стороны, параллельная эволюция европейской организации образования, от церковной школы и обучения «в людях» к становлению системы начального и среднего образования, соперничающей с семьей в качестве главнейшего института социализации ребенка. Монография написана с привлечением богатого иконографического материала и представляет интерес не только для историков, но и для искусствоведов, культурологов, психологов, социологов и педагогов.
ПРЕДИСЛОВИЕ К ИЗДАНИЮ 1973 ГОДА 8
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ЧУВСТВО ДЕТСТВА
Глава I Возрасты жизни 26
Глава II Открытие детства 44
Глава III Детская одежда 60
Глава IV Небольшой экскурс в историю игр 71
Глава V От бесстыдства к невинности 109
Заключение Два восприятия детства 136
ЧАСТЬ ВТОРАЯ ШКОЛЬНАЯ ЖИЗНЬ
Глава I Младшие и старшие школяры Средневековья 143
Глава II Новое учреждение: коллеж 161
Глава III Происхождение школьных классов 181
Глава IV Школьный возраст 194
Глава V Развитие дисциплины 244
Глава VI От интерната к экстернату 271
Глава VII «Малые школы» 287
Глава VIII Грубая сторона школьного детства 315
Заключение Школа и продолжительность детства 329
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ СЕМЬЯ
Глава I Образ семьи 337
Глава II От средневековой семьи к семье современной 363
Заключение Семья и жизнь обществом 405
ЗАКЛЮЧЕНИЕ 408
ПОСЛЕСЛОВИЕ 413
Филипп Арьес взгляд на детство и семью при Старом
О.А. Александров, экономист и историк
Филипп Арьес: взгляд на детство и семью при Старом порядке
В историческую науку приходят разными путями: одни идут традиционным путем, поступая в университет или колледж, для других История – это хобби, занятие для души. Третьи, после получения диплома историка, работают в другой сфере, посвящая истории свободное время. К последним принадлежит Филипп Арьес, часто называемый историком «выходного дня». Занимая должность чиновника по контролю над экспортом фруктов, он публикует уникальные работы, посвященные эволюции отношения к смерти и детству, представления об Истории в разные эпохи, размышления о природе и месте гомосексуализма в системе личных отношений.
Филипп Арьес – счастливый муж и отец, любимый женой и детьми.
Филипп Арьес обращает внимания на одежду детей. Цвета и формы, стили одежды служили маркерами принадлежности к социальному классу. О цветах мы вкратце упоминали. Что касается стилей, то в Средние века носили длинную одежду, которая защищала человека от соблазнов. Естественно, одежда знати и простолюдинов отличалась. Имелись отличия у буржуазии, стремившейся не отстать от знати по богатству и моде. В средневековом обществе существовал запрет на ношение одежды другого социального класса. Униформу носили клирики и преподаватели, военные. Простолюдины одевались согласно уровня дохода в незаметную, серую или черную одежду. Яркость и роскошь одежды осуждалась Церковью как признак гордости и тщеславия. Дети одевались как взрослые.
Детство – не только работа и обязанности, но и игры. Игровой элемент социализации и привития навыков бытовой культуры подробно исследован Й. Хейзингой и Н. Элиасом. Высшая знать предпочитала игру в шахматы, куклы, игру в мяч. Низшие слои общества играли в лото, чехарду, прятки и т.д. Стоит отметить отсутствие градации между играми взрослых и детей – они были одинаковыми. Более того, военный характер европейской экономики в Средневековье акцентировал внимание короля и феодалов на военных играх – турнирах, постановочных сражениях, езде на лошади, фехтовании, стрельбе из лука (позже – из огнестрельного оружия). Ф. Арьес рассказывает про игры королевских семей и знати, обходя вниманием другие общественные классы. Эта односторонность – один из серьезных недостатков, свойственных исследованиям французского историка культуры.
Правда, Арьес мельком упоминает о буржуазных играх, заимствуемых у власти. Средством единения социальных классов были карнавалы и общие праздники, когда простолюдины шли рядом с дворянами и духовенством. Позже карнавалы разделились на народные и дворянские, причем последние были средством социализации, знакомства, интриг, романов.
Католическая церковь неодобрительно взирала на веселье нации, пытаясь запретить азартные игры (в карты, триктрак и пр.). Еще одним развлечением были танцы. В Средние века был период, когда танцевали даже клирики. Помимо игр и танцев, с развитием книгопечатания популярность обрели сказки, частично адаптированные под вкусы знати ее представителями (например, сказки Шарля Перро).
В воспитании детей принимают участие учителя и гувернантки. О первых мы скажем особо. Что касается вторых, то гувернантки учили не только манерам поведения и этикету, но и сексуально просвещали отпрысков знатных семей. Учитывая низкий уровень медицины и распространенность половых болезней, такая социальная практика была не лишена смысла. Дети знати приобщаются к интимной сфере в раннем возрасте, с 4-5 лет. Историк Эмиль Маль описывал, как гувернантка играла с половым органом маленького Людовика XIII, говоря ему о его мужской силе. Сейчас нам это покажется педофилией, но в условиях культуры той эпохи это было нормой.
Теперь необходимо сказать несколько малоприятных, но нужных слов.
Книга Филиппа Арьеса категорична и больше опирается на субъективистский подход. В этом ее слабость, порождающая недостатки. Оставляя в стороне обвинения историков в небольшом цифровом материале и анализе статистических данных (это не так уж важно для анализа ментальности индивида и общества), отметим явные ошибки.
Филипп Арьес, занимаясь исследованиями ментальности и исторической антропологии, преимущественно анализировал высшие социальные классы – аристократию и белое духовенство, изредка касаясь буржуазии. В его картине истории нет места крестьянам и рабочим, а также творческой интеллигенции. Не менее серьезным недостатком является категорическая позиция историка по ряду вопросов. Так, Арьес отрицает наличие родительской любви и чувства единства семьи в Средневековье, подчеркивая безразличное отношение к детям. Любая мать не согласится с историком, уж не говоря о психологах, культурологах, антропологах. Конечно, частые войны и эпидемии обесценивали жизнь человека, а низкий уровень жизни делал нежелательным рождение множества детей. Но те же болезни и массовые бедствия сплачивали оставшихся в живых членов семьи. Не забудем и про детские приюты, больницы, открываемые при монастырях и в городах.
Это основные недостатки уникальной книги Ф. Арьеса. Безусловно, феномен детства нуждается в дальнейших исследованиях, благо работы Арьеса, Постмана и других историков заложили хорошую научную базу.
Литература
1. Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке. – Екатеринбург, Уральский университет, 1999.
2. Гуревич А.Я. Исторический синтез и Школа «Анналов». – СПб., Центр гуманитарных инициатив, 2014.
3. Постман Нейл. Исчезновение детства. Статья.
Арьес Филипп. Книги онлайн
Филипп Арьес (фр. Philippe Ariès, 21 июля 1914, Блуа — 8 февраля 1984, Париж) — французский историк, автор работ по истории повседневности, семьи и детства.
Предметом его наиболее известной книги «Человек перед лицом смерти» является история отношения к смерти в европейском обществе. Автор трудов, посвящённых детству, ребёнку и отношению к нему при «старом порядке», преимущественно в XVI–XVIII вв. В своих работах показал, что и отношение к детству и восприятие смерти суть важные предметы исторического анализа.
Арьес занимал уникальную позицию в мире французских интеллектуалов. Большую часть жизни он не имел академического статуса: почти сорок лет он проработал на руководящей должности в департаменте, занимающемся импортом во Францию тропических фруктов. В частности, он внёс вклад в техническое и информационное перевооружение службы импорта. Сам себя Арьес называл «воскресным историком», имея в виду, что он работает над историческими трудами в минуты отдыха от основного места службы. Так называется его автобиографическая книга, изданная в 1980 году (Un historien du dimanche). При жизни Арьеса его работы были гораздо больше известны в англоязычном мире (переводились на английский с 1960-х годов), нежели в самой Франции. Лишь в 1978 году он получил запоздалое академическое признание и пост в Высшей школе социальных наук, директором которой был историк Франсуа Фюре.
Сам Арьес считал себя «правым анархистом». Был близок к ультраправой организации Аксьон франсез, однако со временем дистанцировался от неё как от слишком авторитарной. Сотрудничал с монархическим изданием La Nation française. Однако это не мешало ему состоять в тесных отношениях с рядом левых историков, в особенности с Мишелем Фуко.
Книги (3)
Книга Филиппа Арьеса «Время истории» (1954) имеет отчасти автобиографический характер и посвящена тому особому чувству прошлого, которое присуще любой эпохе, начиная от античности до наших дней.
В повышенном интересе к истории он видит главную черту европейской цивилизации.
Автор книги исследует двойную эволюцию детства в европейском сознании от раннего Средневековья до XIX века.
С одной стороны, это эволюция представлений о детстве как особом периоде жизни, постепенное усложнение его периодизации (младенец — ребенок — подросток — юноша), изменение роли ребенка в семье (от периферии к центру). С другой стороны, параллельная эволюция европейской организации образования, от церковной школы и обучения «в людях» к становлению системы начального и среднего образования, соперничающей с семьей в качестве главнейшего института социализации ребенка.
Монография написана с привлечением богатого иконографического материала и представляет интерес не только для историков, но и для искусствоведов, культурологов, психологов, социологов и педагогов.
Книга представляет собой исследование психологических установок европейцев в отношении смерти и их смену на протяжении огромного исторического периода – от средних веков до современности.
Как показывает Арьес, в понимании индивидом и обществом смерти и потустороннего мира проявляется отношение к жизни. Изменение взглядов на человеческую кончину происходило крайне медленно и поэтому ускользало от внимания историков. Предисловие написано известным российским иcториком-медиевистом А.Я. Гуревичем.
«Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке» Филипп Арьес
Эволюция детства в европейском сознании от раннего Средневековья до XIX в. Раскрытие автором темы «возрастов жизни». Развитие понятий «ребенок», «семья». Изменения в организации обучения от церковной школы к системе начального и среднего образования.
| Рубрика | История и исторические личности |
| Вид | анализ книги |
| Язык | русский |
| Дата добавления | 17.12.2015 |
| Размер файла | 9,7 K |
Отправить свою хорошую работу в базу знаний просто. Используйте форму, расположенную ниже
Студенты, аспиранты, молодые ученые, использующие базу знаний в своей учебе и работе, будут вам очень благодарны.
Размещено на http://www.allbest.ru/
«Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке» Филипп Арьес
В 1960 году в свет вышла книга французского историка Филиппа Арьеса «Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке». Самым интересным является то, что Арьес не был членом профессионального цеха. Сам себя он называл историком по воскресеньям или ученым выходного дня. Основным его занятием было возглавление службы документации в Институте колониальных исследований. Также он занимался импортом тропических фруктов, что не помешало ему стать одним из самых известных представителей Школы «Анналов». Важность появления его книги трудно переоценить. Она стала настоящим событием. Благодаря Арьесу была открыта важная проблема общества, которую почти никто не замечал до него. Основной идеей данного произведения был тезис, что в Средние века отсутствовало воспитание детства. Автор поднимает такую проблему, как существование терпимости к детоубийству вплоть до 18 века. Он рассказывает об эволюции представлений в традиционном обществе таких понятий как ребенок, подросток, юноша. А также об эволюции организации образования, которая начиналась от воспитания «в людях» и закончилась появлением начального и среднего образования. Арьес для написания своей книги использует богатый иконографический материал, что является интересным как историкам, так и искусствоведам, культурологам, психологам, социологам и педагогам.
детство возраст семья образование
Что касается детской одежды, то она не отличалась от одежды взрослого мужчины или женщины того же сословия вплоть до 16 века. Именно в это время был переломный момент в отношении к детству. «Детство» получило свой костюм.
С 12 века детям, как и простолюдинам запрещалось присутствовать на турнирах, а также принимать участие в коллективных играх. Но дети развлекались тем, что подражали взрослым турнирам.
В Средние века не существовало никаких законов морали, которые требовали бы от взрослых воздержания от разговоров на темы половых отношений при детях. К 15 веку происходят перемены в воспитании детей. Появляется множество педагогической литературы, которая советует, как можно искоренить неприличное поведение детей, прикосновения детей к интимным частям тела друг друга, свободу выражений.
С 18 века семья отделяется от общества, появляются такие понятия как «частная жизнь» и «родной дом». Считается, что понятие комфорта появилось именно в это время. Семья перестала молчать, она стала темой, заполняющей переписки и разговоры. К 17 веку ребенок в семье занял такое место, какое нельзя было представить в Средние века.
Книга Филиппа Арьеса «Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке» содержит в себе много важного и интересного материала о появлении и развитии таких понятий как «ребенок», «детство», «семья». Его книга является полезной для людей разных специальностей и даже для простых читателей. На мой взгляд, автор раскрывает все поставленные перед ним вопросы и вкладывает в данное произведение огромное количество информации о жизни, образовании, отношениях людей от Средних веков до наших дней. Книга очень интересная и достаточно легко читается.
Размещено на Allbest.ru
Подобные документы
История развития образования в городе. Купеческое сословие в системе начального и среднего образования Томска. Светский бал в жизни томского купечества. Место народной культуры в жизни купцов. Система среднего образования Томска. Первые гимназисты города.
курсовая работа [68,1 K], добавлен 12.04.2015
Семейная жизнь Филиппа Красивого. Война с королем Англии Эдуардом I за герцогство Аквитанское на юго-западе Франции и между Францией и Фландрией. Восстание против Филиппа Красивого. Битва при Куртрэ. Отношения Филиппа IV с Папой Бонифацием VIII.
доклад [13,2 K], добавлен 19.11.2011
Турецкая семья как объединение людей патриархального характера, обязанности главы семейства, положение женщины и детей в семье. Заключение и расторжение брака. Организация гарема султана. Интимная жизнь османов. Особенности воспитания и обучения детей.
реферат [20,4 K], добавлен 26.07.2010
курсовая работа [54,2 K], добавлен 19.12.2015
Первые годы детства Александра в Переяславской отчине, его воспитание и получение образования. Александр Невский и русско-ордынские отношения. Ледовое побоище 1242 года. Значение деятельности русского полководца в период раннего средневековья Руси.
курсовая работа [34,7 K], добавлен 14.01.2015
Методика исторической демографии раннего средневековья. Анализ демографической ситуации Франции каролингского времени. Брачные традиции, формы брака и брачный возраст. Статус женщины и численное соотношение полов. Семья и проблема прироста населения.
дипломная работа [138,3 K], добавлен 24.11.2009
Картина жизни привилегированных сословий России. Жилье среднего дворянина в городе. Проблема материального обеспечения офицеров и их культурные запросы. Материальное положение чиновничества. Развитие отходничества. Образ жизни фабричного люда.
реферат [16,6 K], добавлен 08.11.2008
Арьес ребенок и семейная жизнь при старом порядке
Арьес Ф. Ребенок и семейная жизнь при Старом порядке.
Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 1999, с. 26-43.
Человека XVI или XVII века очень бы удивили столь естественные для нас требования графы «гражданское состояние». Наши дети, едва начав говорить, узнают от нас свое имя, имя родителей и свой возраст. Как гордятся взрослые, когда их маленький Поль на вопрос о его возрасте тут же отвечает, что ему два с половиной года. И мы действительно считаем важным, чтобы малыш Поль не ошибся (что с ним станет, если он не будет знать, сколько ему лет!). В глубине африканских джунглей понятие возраста все еще достаточно смутно, оно не столь важно, чтобы постоянно о нем помнить. Но как в условиях нашей технической цивилизации можно забыть точную дату своего рождения, если мы должны вписывать ее в регистрационную карточку гостиницы, прибывая в другой город, если при любом запросе, при любой административной процедуре, при заполнении любой анкеты,— и лишь Богу известно, насколько увеличивается их количество изо дня в день,— постоянно необходимо ее помнить. Маленький Поль назовет свой возраст в школе и станет Полем Н., учеником такого-то класса, и когда его впервые примут на работу, он получит вместе с карточкой социального страхования регистрационный номер, который сможет заменить его собственное имя. Прежде всего он станет номером таким-то, такого-то пола, родившимся в таком-то месяце такого-то года, а потом уже Полем Н. Придет день, и каждому гражданину будет присвоен свой идентификационный номер — такова цель паспортных служб. Теперь о нас как о гражданском лице больше говорит время нашего рождения, чем наша фамилия. Она может даже если не исчезнуть, то использоваться лишь в частной жизни, в то время как идентификационный номер, включающий дату рождения, заменит ее при официальных контактах. В Средние века полагали, что имя — это слишком неопределенное обозначение, а потому дополняли его фамилией,
27
происходящей зачастую от названия местности. Теперь же следует делать еще одно уточнение, выраженное в цифрах,— возраст. Но имя принадлежит к миру воображения, фамилия — к миру традиции. Возраст, понятие количественное, поддающееся счету с точностью до нескольких часов, пришло из другого мира — мира строгих цифр. Сегодня наши ориентиры в области гражданского состояния относятся к разным мирам.
В то же время мы составляем в большом количестве документы, ко многому нас обязывающие, форма которых не требует указывать дату рождения. Это разнообразные доверенности, чеки, договоры и завещания. Однако все они были придуманы достаточно давно — еще до вхождения в норму строгих требований современного паспортного режима. Требование записи в приходские книги точной даты рождения было введено для кюре Франциском I. Но чтобы это правило, уже предписанное властью соборов, стало выполняться, было необходимо примирить с ним нравы, долгое время бывшие враждебными строгости абстрактных цифр. Считается, что лишь с XVIII века священники заполняют приходские книги с той точностью и пунктуальностью, которые требуются в современном государстве от служащих, регистрирующих гражданское состояние. Важность для личности понятия о собственном возрасте постоянно входила в наш быт по мере того, как религиозные и светские реформаторы все с большей настойчивостью вводили его в документы, начиная с наиболее образованных слоев населения, то есть в XVI веке, с тех, кто проходил через коллеж. В мемуарах XVI—XVII веков, к которым я обращался, чтобы восстановить несколько примеров из школьной жизни, нередко в начале каждого фрагмента стоит возраст или дата и место рождения автора. Случается даже, что возраст становится объектом особого внимания. Его пишут на портретах как дополнительное свидетельство точности, индивидуальности и подлинности. На многочисленных портретах XVI века встречаются надписи такого рода: Аеtatis suае 29 — на его 29 году и дата написания картины — АNDNI 1551 [Год от рождества Христова 1551](портрет Яна Фернагута кисти Поурбуса, Брюгге). На изображениях выдающихся личностей, на дворцовых портретах, ссылки на возраст и время в основном отсутствуют; но они есть на самом полотне или на раме семейных портретов, связанных с фамильной историей. Возможно, среди самых ранних — восхитительный портрет Маргариты ван Эйк. Вверху — со(n)iux m(eu)s Joh(ann)es me c(omplevit an(n)o 1439, 17 Junii (с какой точностью отмечено: мой муж написал меня 17 июня 1439 года); внизу — «в возрасте 33 лет». В XVI веке такие портреты часто пишут парами — на одном жена, на другом муж. На том и другом стоит одно и то же число, повторенное перед датой рождения каждого
28
супруга. Так, на обоих полотнах Поурбуса, изображающих Яна Фернагута и его супругу Адриану де Бюк, присутствует одна и та же надпись: Аnnо domini 1551, далее на портрете мужчины следует — Аеtatis suае 29, а на портрете женщины — 19. Бывает, что женский и мужской портреты помещаются на одном полотне, как в случае с портретом супругов Ван Гиндертален, приписываемом Поурбусу. Супруги изображены с двумя малолетними детьми. Муж держит одну руку на бедре, а другой опирается на плечо жены. Двое детей играют у их ног. Дата — 1559 год, со стороны мужа — его герб с надписью аеtas an. 27, а со стороны жены — герб ее семьи и надпись: Aetatis, mec. 20. Эти своего рода данные о гражданском состоянии иногда приобретают настоящий мемориальный размах, как на картине Мартина де Воса, датированной 1572 годом, на которой изображен Антуан Ансельм, антверпенский эшевен с женой и двумя детьми. Супруги сидят каждый со своей стороны стола, один держит сына, другой дочь. Между их головами простирается прекрасный, тщательно расписанный картуш со следующей надписью: » Согласие Антония Ансельма и Иоганны Хофтманс в счастье: увековечено, Мартин де Вос художник, принесено в дар, рожден же он года 1536 дня 9 февр. жена года 1555 дня 16 дек. дети же Эгидий года 1575 21 августа Иоганна года 1566 26 сентября «. Мотив этого монументального текста, видимо, связан с чувством семьи и его развитием в этот период.
Семейные портреты с датами являются такими же документами истории семьи, какими три-четыре века спустя станут альбомы фотографий. Тем же духом пронизаны и учетные книги, где кроме счетов отмечались домашние события — рождения и смерти. Забота о точности хронологии постепенно сливается с чувством семьи. Речь идет не столько о личных данных отдельного человека, сколько о данных членов семейства. У людей возникает потребность писать историю семейной жизни, датируя ее. Это любопытное стремление ставить дату проявляется не только на портретах, но и на предметах быта и мебели. В XVII веке привычка гравировать или писать дату на кроватях, кофрах, сундуках, ложках, шкафах и праздничных бокалах становится повсеместной. Обычно она соответствует какому-нибудь волнующему моменту в жизни семьи, в основном дню свадьбы. В некоторых областях: Эльзасе, Швейцарии, Австрии, Центральной Европе — мебель XVII—XIX века, в частности мебель с росписью, снабжена датой, а также именами двух владельцев. В музее Туна я обнаружил среди прочих и такую надпись на сундуке: Ханс Бишоф — 1709 — Элизабет Мислер. Иногда даритель или мастер ограничивается инициалами, расположенными с обеих сторон даты свадьбы. Обычай этот будет очень распространен во Франции и исчезнет лишь в конце XIX века. Вот, например, какую надпись обнаружил служащий Музея народных промыслов Верхней Луары: 1873 LT JV. Обозначение возраста или какой-либо иной даты на портрете или предмете быта соответствует одному и тому же ощущению, побуждающему пополнять содержанием семейную историю.
29
Пристрастие к хронологическим надписям, просуществовавшее до середины XIX века у людей среднего состояния, довольно быстро исчезло в городской среде и при королевском дворе, где к нему, по-видимому, отнеслись как к проявлению наивности и провинциальности. Начиная с середины XVII века надписи на картинах постепенно становятся все более редкими (они еще встречаются, но по большей части у провинциальных художников или художников, имитирующих провинциальный стиль). На прекрасной мебели тех лет обычно стоит подпись, если же на ней есть и дата, то она почти незаметна.
* Сервантес М. Дои Кихот, часть II. гл. XIII.
** Сыропуст — последний д ень Масляной недели.
30
* * *
Тема возрастов жизни, возрастных периодов занимает большое место в псевдонаучных трактатах Средневековья. Используемая их авторами терминология может показаться чисто вербальной: детство и отрочество, юность и молодость, старость и дряхлость — каждое слово обозначает отдельный период жизни. Мы заимствовали некоторые из них для обозначения довольно абстрактных понятий (юность, старость), но эти значения не присутствовали в них изначально. На самом деле в те времена речь шла о научных терминах, ставших впоследствии общеупотребительными. «Возраст», «человеческий возраст», «возраст жизни» относились в сознании наших предков к понятиям положительным, настолько общеизвестным, повторяемым и употребляемым, что они перешли в конце концов из области науки в повседневность. Сейчас невозможно представить себе важность возраста как понятия в представлениях о мире. Возрастной период был научной категорией того же порядка, что вес и скорость для наших современников: это понятие принадлежало к системе описания и объяснения физических явлений, идущей от ионийской философской школы VI века до н. э., которую средневековые компиляторы обнаружили в позднеримских текстах и которая вдохновляла еще первые печатные книги, популяризирующие науку в XVI веке. Нашей целью не является ее точная формулировка и определение ее места в истории науки, нам важно только понять, до какой степени наука о возрасте становится общедоступной, как ее концепты проникают в повседневную интеллектуальную практику и что она представляет собой в обыденной жизни. Лучше понять существо проблемы нам поможет издание «Большого собрания всякого рода вещей». Речь идет о латинской компиляции XIII века, которая сама использовала тексты позднеримских авторов. Ее сочли необходимым перевести на французский язык, и она широко распространилась благодаря книгопечатанию: этот антично-средневековый трактат был, следовательно, объектом популяризации еще в середине XVI века. «Большое собрание всякого рода вещей» — это энциклопедия примитивных знаний, священных и мирских, своего рода Большой Лярусс, правда, не рассматривающий понятия аналитически, а, скорее, дающий представление о сущностном единстве природы и Бога. Сведенные в единое целое физика, метафизика, естественная история, физиология и анатомия человека, медицина и гигиена, астрономия и теология. Двадцать томов о Боге, ангелах, первоэлементах, человеке, человеческом теле, болезнях, небе,
31
времени, материи, воздухе, воде, огне, птицах и т. д. Последний том посвящен числам и мерам. Там же можно найти и некоторые практические советы. Одна научная мысль, ставшая впоследствии всеобщим достоянием, прослеживается на протяжении всего труда — мысль о единстве природы, тесной зависимости, существующей между природными явлениями, неотделимыми от явлений сверхъестественных. Идея об отсутствии противоречий между естественным и сверхъестественным была свойственна одновременно и народным верованиям, унаследованным от язычества, и физической науке, бывшей вместе с тем теологией. Я склонен полагать, что задержкой научного прогресса мы обязаны этой строгой теории единства природы в гораздо большей степени, чем авторитету античной традиции или Писания. Мы воздействуем на какой-либо элемент природы только тогда, когда считаем, что его можно изолировать. Начиная с определенного уровня взаимосвязи между элементами любое вмешательство вызывает цепную реакцию и может перевернуть мироздание: ни одна из космических категорий не обладает достаточной автономией, нельзя сделать ничего вне всеобщего детерминизма. И познание природы ограничивается изучением связей между явлениями на основе одной и той же причинности — знанием, которое предвидит, но не изменяет. Иного выхода, кроме магии или чуда, из этой каузальности не существует. Один и тот же строгий закон регулирует сразу движение планет, жизненный цикл растений, отношение между стихиями, физиологию человека и его настроения и человеческую судьбу, благодаря чему астрология позволяет объяснить те или иные события в жизни человека в контексте всеобщего детерминизма. Еще в XVII веке люди настолько часто прибегают к астрологии, что Мольер, этот яркий ум, избирает ее целью своих насмешек в «Блистательных любовниках».
Числовое соответствие представлялось тогда одним из ключей к глубинному единству: привычной была символика чисел — ее можно обнаружить как в теологических рассуждениях, так и в описаниях, сделанных с точки зрения физической науки, естественной истории и магической практики. Например, соответствие между числом стихий, человеческих темпераментов и времен года — 4. Нам трудно представить себе этот образ огромного мира, в котором можно выделить лишь несколько соответствий. Наука позволяла сформулировать эти соответствия и определить сущности, ими связанные. Однако эти самые соответствия за несколько столетий успели перейти из области науки в область народных верований. Концепции, созданные в Ионии VI века, со временем были восприняты повседневным сознанием, и именно так люди представляли себе мир. Категории антично-средневековой науки вошли в обиход: стихии, типы темперамента, планеты и их астрологический смысл, символика чисел.
32
Возрасты жизни служили также распространенным приемом описания биологии человека через скрытые связи внутри природы. Сама эта концепция, столь популярная, безусловно, восходит не ко временам расцвета античной науки, а к позднеримским драматическим спекуляциям — к VI веку. Фульгенций обнаружил ее в «Энеиде»: в крушении, которое терпит Эней, он увидел символ рождения человека посреди бури существования. Он толкует песни II и III как образ детства, падкого на сказочные истории и т. д. Арабская фреска восьмого века также уже изображает возрасты жизни.
Существует очень много средневековых текстов на эту тему. «Большое собрание всякого рода вещей» говорит о возрастах в VI томе. Здесь они соответствуют планетам, их 7: «Первый возраст — детство (еnfanсе), которое сажает зубы, и начинается этот возраст с рождением ребенка и продолжается до семи лет, и в этом возрасте всякое существо называется дитя, что то же самое, что и не говорящее,— потому что в этом возрасте оно не умеет говорить, ни составлять в совершенстве фразы, так как зубы его еще не окрепли и не заняли своих мест, как говорят Исидор и Константин. За детством следует второй возраст, называемый риеппа, и называют его так, потому что человек в этом возрасте подобен глазному зрачку, как говорит Исидор, и продолжается этот возраст до четырнадцати лет».
«Потом наступает очередь третьего возраста, его называют отрочеством, которое длится, по Константину в его поучении, до 21 года, а согласно Исидору, оно длится до 28 лет, доходя до 30 и 35 лет. Возраст этот называют так из-за того, что человек становится способным родить себе подобного, говорит Исидор. В этом возрасте члены гибки и могут еще расти, получая силу и мощь от природного тепла. И вследствие этого человек в этом возрасте достигает размеров и силы, данных ему природой». (Между тем рост прекращается не только до 30 или 35 лет, но и до 28. Прекращение роста, несомненно, происходило еще раньше в эпоху, когда раннее приобщение к физическому труду отвлекало ресурсы организма.)
«После наступает молодость — она находится в середине меж всеми возрастами, и человек в этот период достигает своей самой большой силы. Молодость продолжается до 45 лет, по Исидору, или до 50, если отталкиваться от других авторов. Возраст этот зовут молодостью из-за силы, которая есть в нем, чтобы помочь себе и другим, говорит Аристотель. Потом, как учит Исидор, наступает зрелость — возраст, расположенный между молодостью и старостью. Исидор называет его тяжестью, потому что человек в этом возрасте очень тяжел в поступках и манерах; в этом возрасте человек еще не старый, но уже прошел молодость, как говорит Исидор. После этого возра-
Сегодня подобные рассуждения нам могут показаться просто словесным мусором — они имели смысл для своего читателя, близкий к смыслу астрологии: они говорят об отношениях, связывающих судьбу человека с судьбами планет. Подобное же универсальное соотношение вдохновило еще одну периодизацию, связанную с двенадцатью знаками зодиака, таким образом возрасты жизни прямо соотносятся с одной из самых популярных тем Средневековья, особенно готического,— календарными картинками. Одно из стихотворений XIV века, многократно воспроизводимое в XV и в XVI веках, так развивает тему возрастного календаря:
Шесть первых лет человеческой жизни
Подобны январю,
Когда все слабо и бессильно,
Как и ребенок до шести годов.
Или в другой версии XIV века:
В следующие шесть лет сил становится больше.
Назовем это февралем,
За которым наконец наступит весна.
И когда человеку исполняется восемнадцать,
Он думает, что ему не страшна тысяча смертей,
Март становится жарким,
Вслед за ним приходит красота.
Месяц, который следует за сентябрем,
Называется октябрь,
Когда же исполняется шестьдесят лет,
Человек становится седым стариком,
И ему пора вспомнить,
Что пришло время умирать.
34
И еще одно стихотворение XIII века:
У января два лица.
Если на них посмотреть одновременно,
Можно увидеть прошлое и будущее.
Так и ребенок, не достигший
Шестилетнего возраста,
Мало чего стоит,
Потому что мало что умеет и знает.
Так пусть же его хорошо кормят,
Так как тот, кто плохо начинает,
Н ичего не достигнет позже.
В октябре, что приходит после,
Человек должен посеять хлеб,
Которым будет он кормиться весь год.
Так должен поступать мудрый человек,
Достигший шестидесяти лет:
Он должен сеять в молодых добрые слова для примера
И, как мне кажется, подавать милостыню.
Нужно хорошо отдавать себе отчет в том, что вся эта терминология, кажущаяся нам сегодня надуманной, в те времена отражала научные понятия, а также соответствовала общераспространенному пониманию жизни. Здесь мы снова сталкиваемся с трудностями адекватной интерпретации, поскольку сегодня у нас уже нет этого восприятия жизни: жизнь — как явление биологическое, жизнь — как социальная ситуация, но не более того. И все же мы говорим «такова жизнь», чтобы выразить одновременно и наше смирение с чем-то непреодолимым и убеждение, что существует нечто вне биологического и вне социального, не имеющее названия, но волнующее, то, что мы ищем в хрониках скандалов или преступлений или о чем говорим: «да, это жизнь». Жизнь выходит тогда из скучных рамок повседневности и превращается в драму. Для человека прошлого, напротив, речь шла о неизбежном, непрерывном и цикличном чередовании возрастов жизни,— изображаемые то с юмором, то с грустью, они скорее отвечали общему и абстрактному порядку вещей, чем повседневному опыту, так как редко кому удавалось пройти все возрастные периоды в те времена высокой смертности.
36
Повторяемость этих картин, которые помещали на стене рядом с календарями среди привычных предметов, поддерживала представление о жизни как череде этапов, каждый из которых соответствует определенному роду занятий, физическому типу, обязанностям и определенной моде. Периодизация жизни была столь же устойчива, как и структура общества или природные циклы. Несмотря на постоянное упоминание в сюжетах о старости и смерти, возрастные ступени остаются наивными и живописными картинками, довольно смешными характерными зарисовками.
* * *
От античных и средневековых философских изысканий осталась довольно богатая возрастная терминология. Когда в XVI веке эту терминологию решили перевести на французский язык; то оказалось, что наш язык не располагает таким огромным запасом слов, как латынь, по крайней мере латынь научных трактатов. В 1556 году переводчик «Большого собрания» без околичностей признает эту трудность: «По-французски это гораздо труднее, чем на латыни, так как в латыни семи возрастам (по количеству планет) дано семь разных имен, из которых во французском можно найти лишь три, а именно детство, молодость и старость».
В конце Средних веков его смысл был весьма расплывчатым. Это слово означает и путти (в XIV веке говорили «комната с детьми», когда речь шла о помещении, украшенном фресками с путти), и подростка, выросшее чадо с трудным характером, хулигана. В «Чудесах Богоматери» слово «ребенок» употребляется как синоним таких слов, как valets, valeton, gar çon (парень, парнишка), fils, beau-fils (сын, пасынок). «Парнишка» — так можно сказать и о ребенке («еще недавно был забавным парнишкой. сейчас вырос, стал большим»), и о молодом человеке — «красивый парнишка». Единственное слово, сохранившее эту очень старую неопределенность, это слово «gars»,
37
которое пришло в современный разговорный язык прямо из старофранцузского, сохранив свое значение. Своеобразный был ребенок, «столь ленивый и столь бесчестный, что не желает ни узнать ремесло, ни вести себя как достойный ребенок. Охотно же бывает в компаниях обжор и людей досужих, которые часто устраивают драки в кабаках и борделях, и не найдется одинокой женщины, которой бы он не учинил насилие». А вот другой пятнадцатилетний ребенок. «Несмотря на то что он был красив и грациозен», он отказывает себе в удовольствиях — в верховой езде и посещении барышень. Отец его видит причину в робости: «Он еще совсем ребенок». На самом деле он посвятил себя Деве Марии. Отец понуждает его жениться: «Ребенок был наказан и насильно поведен». Он пытается сбежать, но получает смертельную травму на лестнице. Дева приходит за ним и говорит: «Милый брат, иди к своей суженой». «И ребенок испустил дух».
По календарю возрастов XVI века в 24 года человек «сильный и добродетельный ребенок». «Ребенком становятся в восемнадцать лет».
Дело обстоит также еще и в XVII веке: в донесении епископу 1667 года говорится, что в одном приходе «молодой ребенок около 14 лет от роду вот уже целый год по договоренности с жителями вышеназванного места учит читать и писать детей обоих полов и проживает в этом месте».
К концу XVII века в старом значении слово «ребенок» употребляется лишь среди самых зависимых классов общества. Буржуазия его употребляет уже иначе, в современном ограниченном значении. Очень большая продолжительность детства, какой она представляется в повседневном словоупотреблении, происходит от безразличия, с которым тогда относились к чисто биологическим явлениям: никому и не приходит в голову провести границу детства после наступления половой зрелости. Понятие детства связанно с идеей зависимости: слова сын, парень, гарсон принадлежат еще и к словарю феодальных или сеньориальных отношений зависимости. Детство кончалось тогда, когда кончалась или становилась меньшей зависимость. Вот почему относящиеся к детям слова еще долго будут в разговорном языке фамильярным обозначением для людей низших сословий, находящихся в полном подчинении у других: лакеев, солдат, подмастерьев. «Малыш», это вовсе не обязательно ребенок, но молодой слуга (подобно тому как сегодня мастер или начальник скажет о 20—25-летнем рабочем: это славный малый или, наоборот, никчемный).
Так, в 1549 году принципал коллежа, учебного заведения, Бадюель напишет отцу одного из своих учеников по поводу повседневного обихода: «Для всего, что связано с повседневным услужением, ему достаточно одного мальчика»
С началом Пор-Рояля и появлением вдохновленной им богатейшей педагогической и морализаторской литературы (которая, скорее, выразила общую потребность в моральном порядке, свидетелем которой явлился Пор-Рояль) лексические термины, относящиеся к детству, становятся более многочисленными и более современными: ученики Жаклины Паскаль разделены на «младших», «средних» и «старших». «Для малых детей,— все еще в соответствии с традицией пишет Жаклина,— нужно еще больше стараться, чем для других, особенно, чтобы их накормить и приручить. В этом они похожи на маленьких голубков». Устав малых школ Пор-Рояля предписывает: «только младшим следует каждый день ходить на мессу». Появляются новые интонации для слов «душка, ангелочек». С ними начинается новое мироощущение XVIII века и эпохи романтизма. Мадемуазель Леритье адресует свои сказки «молодым умам», «молодым особам»: «Эти образы подталкивают молодых особ к размышлениям, совершенствующим их разум». Выясняется, что век, который, как кажется, не уделяет никакого внимания детству, подарил нам выражения и словесные обороты, до сих пор часто употребляемые нами: в своем словаре на слове «ребенок» Фюретьер цитирует идиомы, знакомые нам с малых лет: «Испорченный ребенок, который рос, как хотел, без опеки. Собственно, мы скажем. что это уже и не ребенок — хитрость и расчет возникают весьма рано». «Невинен, как младенец». Не казалось ли нам, что эти выражения появились не раньше XIX века?
39
Однако язык XVII века все еще довольно сильно заплетается, когда речь идет о детях: ему не хватает слов, которые в достаточной мере отделяют маленьких детей от более взрослых. Впрочем, такая же ситуация и в английском — слово baby применяется и к большим детям. Латинская грамматика на английском языке, изданная Лили (ей пользовались с начала XVI века до 1866 года), адресована «Всем маленьким ребятам, всем маленьким детям».
40
* * *
Если словарный запас, относящийся к раннему детству, расширяется и все более специализируется, то по-прежнему остаются размытыми границы между детством и отрочеством, с одной стороны, и категорией, называемой молодостью — с другой. Представления о том, что мы называем подростковым периодом, или юностью, еще не было, и оно долго не появится. Оно угадывается в XVIII веке в двух персонажах: один социальный — новобранец, а другой литературный — Керубино. В образе Керубино преобладает неопределенность периода полового созревания, акцент сделан на женоподобных чертах юноши, выходящего из состояния детства. Сам образ не нов: учитывая, что люди рано начинали самостоятельную жизнь, полные и гладкие формы мальчика перед вступлением в период половой зрелости придавали ему некую женственность. Этот факт объясняет легкость, с которой герои романов барокко начала XVII века переодеваются из мужчины в женщину и наоборот: например, завязывается дружба между двумя юношами или девушками, но один из них оказывается ряженым и т. п. Как бы ни были легковерны в любую эпоху читатели авантюрных романов, должен был существовать хотя бы минимум сходства между девочкой и безбородым еще мальчиком (я полагаю, что и брились тогда не слишком чисто). Тем не менее это сходство не осознается в качестве отличительной черты определенного возраста — подросткового периода. Мужчины без бороды и усов с неоформившейся внешностью — не подростки; они ведут себя уже как взрослые, они командуют другими людьми и сражаются. В случае с Керубино все наоборот — его женственность увязана с переходным возрастом, когда ребенок становится взрослым: она является символом определенного состояния на данном отрезке времени, времени, когда зарождается любовь.
У Керубино не будет наследников. Напротив, проявлением подросткового периода у мальчиков станет мужская сила, и подросток символизируется в XVIII веке новобранцем. Прочитаем афишу о наборе на военную службу конца XVIII века. Она адресована «блестящей молодежи»: «молодые люди, желающие той же репутации, что и этот славный полк, могут обратиться к господину д’Амбруну. Они (вербовщики) вознаградят тех, кто доставит к ним стройных парней».
41
Самый первый тип современного юноши — это вагнеровский Зигфрид: тема Зигфрида впервые выражает смешение чистоты (временной), физической силы, естественности, спонтанности, радости жить, которая сделает из юноши героя нашего XX века, века тинейджеров. То, что появляется в вагнеровской Германии, появится во Франции чуть позже — в 1900-х годах. «Юность», тогдашнее отрочество, станет литературной темой и объектом пристального внимания моралистов и политиков. Люди начинают всерьез задаваться вопросом, о чем думает молодежь, и публиковать многочисленные исследования о молодом поколении, например труды Масси и Анрио. Молодость выступает в качестве пристанища новых ценностей, способных оживить старое, больное общество. Нечто подобное наблюдалось уже в романтическую эпоху, но без четкой связи с возрастной группой, да и предназначалось это лишь для читающей публики, оставаясь сугубо книжной темой. И наоборот, понятие юности и самих молодых лет становится общепринятым и довольно банальным после войны 1914 года, когда фронтовики в массе своей оказались противопоставлены старым поколениям, оставшимся в тылу. Сначала юность обретает возрастной смысл у ветеранов: его можно обнаружить во всех воевавших странах, даже в Америке Дос Пассоса. Затем юность расширит свои границы — отодвинет детство назад, а зрелость вперед. Отныне даже брак, который уже не означает степенности, не прекращает пору юности: женатый юноша — один из наиболее специфических типов нашего времени; он выдвигает свои ценности, запросы и нравы. Так, мы переходим от времен без юности к временам, в которых юность самая привилегированная возрастная категория. Юным стараются стать как можно раньше и оставаться им как можно дольше.
Эта эволюция сопровождается параллельной, но направленной в противоположную сторону эволюцией старости. Известно, что в прежнем обществе старость наступала рано. Примеров много — мольеровские старикашки молоды по нашим меркам. Однако в иконографии старость не всегда предстает в виде немощного старца: старость начинается с выпадением волос и постоянным ношением бороды, живописный образ старика — просто лысый мужчина. Такой старик фигурирует на картине Тициана, изображающей возрастные категории. В XVIII веке бытует общее мнение, что старик смешон сам по себе. Ротру хочет выдать свою дочь за пятидесятилетнего: «Ему всего 50. Да еще — ни зуба!»
Нет в природе человека, что бы его не осудил
С Сатурнова века или со времен Потопа;
Из трех ног, что служат ему опорой, две едва держат,
Он спотыкается от старости на каждом шагу,
И беспрестанно его надо поддерживать иль поднимать.
Когда ему станет на десяток лет больше, он будет походить на старца Кино:
Над палкой, скрюченный, своей наш бравый старичок
Харкает, кашляет, сморкается — смотреть потеха —
И кормит старыми россказнями Изабель до отупения.
В старой Франции старость нисколько не уважают: это возраст ухода от дел, возраст чтения книг, молитв и глупого брюзжания. В XVI—XVII веках образ полноценного человека — человека молодого: военный в офицерском поясе на вершине возрастной пирамиды. Сегодня его назвали бы юным. Но в те времена он принадлежит ко второй возрастной категории, которую в XVII веке называют молодостью и которая находится между детством и старостью. Фюретьер, все еще воспринимающий всерьез архаические проблемы периодизации человеческой жизни, склоняется к промежуточному понятию зрелости, однако признает, что оно не вошло в повседневный обиход: «Юристы объединяют в одну категорию молодость и зрелость». XVII век узнает себя в этой командующей молодости, подобно тому как век XX — в своих юношах.
Сегодня же старость исчезла, по крайней мере, из языковой нормы, где слово старик — «старикан» — еще существует с каким-то жаргонным налетом, с оттенком презрения или покровительственного отношения. Эволюция произошла в два этапа; сначала был уважаемый старец, седовласый старейшина, Нестор, дающий мудрые советы, патриарх, обладающий ценным опытом: старик Греза, Ретифа де ля Бретона и всего XIX века. Он еще не жизнедеятелен, но это уже и не развалина XVI—XVII веков. И сегодня среди прописных истин фигурирует то же почтение к старости. Однако это почтение, по правде говоря, лишено объекта, так как в наше время — и это второй этап — понятие «старик» ушло из нашей жизни. Его заменили «человек в возрасте» и «дама или мужчина, хорошо сохранившиеся». Пока еще буржуазное представление, но постепенно приобретающее признание народа. Технологическая идея консервации вытесняет биологическое и нравственное понятие старости.
* * *
Все происходит так, будто у каждой эпохи есть своя привилегированная возрастная группа и собственные правила периодизации человеческой жизни: «молодость» — привилегированный возраст XVII века, детство — века XIX, подростковый период — XX столетия.
43
Эти вариации от века к веку связаны с демографической ситуацией. Они свидетельствуют о наивном толковании общественным мнением той или иной эпохи демографической структуры, о которой оно не может составить объективного суждения. Так, отсутствие юности, презрение к старости или, наоборот, исчезновение понятия «старость», по крайней мере, в значении деградации и появление юности можно рассматривать как реакцию общества на изменение продолжительности жизни. Ее увеличение вызвало из небытия временные отрезки, уже поименованные учеными поздней империи и Средних веков, пусть и не существовавшие в повседневной жизни, а современный язык заимствовал древнюю терминологию, имевшую сугубо теоретическое происхождение, чтобы обозначить новые реалии: последняя перипетия столь долгое время популярной, а ныне забытой темы «возрастов жизни».
